День Победы

Как только появилась эта песня про День Победы, так сразу стало общим местом, что это - праздник со слезами на глазах. И ведь так оно и есть.
Мой дед, Сергей Жемайтис, ушёл на фронт в первые дни войны и через два месяца был убит немецким снайпером. Ему было 32 года. У него остались жена и две маленьких дочери, одна из них позже стала моей мамой. Я слушал её и бабушкины рассказы про войну, про эвакуацию, про то, как дедову двустволку обменяли на несколько буханок хлеба, когда совсем нечего было есть. Я тогда мало что понимал, но бабушка часто плакала, вспоминая, как всё это было, и я, маленький мальчик, плакал вместе с ней.
Там, где я рос и играл с ребятами, был косогор, на который после войны свозили грунт и мусор с полей сражений Подмосковья. Мы играли на этом косогоре, он был нашей детской площадкой. Там мы находили гильзы от винтовочных и пулемётных патронов, и они были нашими игрушками. Мы были детьми детей войны, и хотя сами этой войны не видели, память о ней была где-то вот тут, совсем рядом. Мы играли "в войнушку", и в этой игре были "наши" и "фашисты".
В 1991 году совсем незамеченной прошла в Москве важная акция. Три десятка немцев прибыли в Москву, чтобы от имени немецкого народа попросить прощения у советских (тогда ещё) людей. Это была делегация христиан, и большую часть пути - через Польшу, Белоруссию и так до Москвы - они проделали ПЕШКОМ. Только когда кто-то очень уставал, ему разрешалось немного отдохнуть в автобусе сопровождения, который ехал в темпе пешеходов. Акция покаяния должна была состояться на Красной Площади. Но немцев под благовидным предлогом не пустили в центр столицы. Им предоставили большой дом культуры на окраине, и там собралось около сотни москвичей, оповещённых по сарафанному радио. Немцы встали перед русскими на колени на сцене ДК и попросили у них прощения за причинённые страдания, за то, что из Германии в нашу страну пришла война. Я был там. Я переводил. Я плакал.
Несколько лет назад, уже в нулевые, мы с моим коллегой, немецким журналистом, были в Петербурге и делали большую передачу о блокаде Ленинграда для немецкого радио. Мы были в музее блокадного Ленинграда, говорили с людьми, пережившими блокаду, записали множество интервью. Люди рассказывали об этом так, как будто это было вчера. Мы побывали на Пискарёвском кладбище, где похоронены жертвы блокады. И там мой коллега разрыдался и сказал мне, что ему стыдно, что он родился немцем. Потом мы это, разумеется, не вспоминали.
Сегодня чиновники моего родного города потратили 40 с лишним миллионов рублей на то, чтобы разогнать тучи над Москвой и посредством парада продемонстрировать всему миру, а главное - нам самим, - боевую мощь нашей державы. Сколько стоил керосин, чтобы заправить пролетевшие над нами железки (а летали они несколько раз - репетировали) - это, наверное, военная тайна. Сколько заплатили устроителям, ведущим и участникам разных "победных" концертов, которые сверкали и заливались на всех главных каналах телевизора - это уже тайна коммерческая.
Зато ветеранам, которых сегодня осталось совсем немного, показали, что о них ещё помнят: им налили по фронтовой чарке, накормили кашей и устроили в парках танцы. А ещё подарили солдатские фляги из старых советских запасов, а на их брезентовые чехлы нанесли добротные надписи с числом 65.
Главный итог - день Победы стал днём большого шоу, в том числе и политического. Днём шоу-бизнеса.
С праздником, дорогие соотечественники!
Со слезами на глазах.

День Радио - 1

День Радио - странный день. Для большинства людей он и не праздник вовсе. А для меня - праздник втройне.
1. В семидесятые годы юноши должны были поступать на службу в Советскую Армию уже с военной специальностью. Волею судеб выпало мне получить специальность радиотелеграфиста, или, по-простому, радиста. Полгода я ходил на занятия в радиотехническую школу вместе с тремя десятками таких же, как я, допризывников района. Зато, когда нас призвали в СА, мы уже были радистами 3-го класса. И сразу, минуя учебку, пошли на боевое дежурство. Дежурство это заключалось в том, что мы, рядовые, сидели в резиновых наушниках перед огромными греющимися ламповыми приёмниками, и каждый был настроен на свою частоту. И когда начиналась передача посредством азбуки Морзе (точка - тире, тати-тати), мы должны были записать остро отточенным карандашом её содержание на специальном бланке. Обычно это была непонятная комбинация из букв и цифр, но сам процесс написания был очень ответственным. Мы принимали неизвестные сообщения от неизвестного нам абонента, а потом приходил прапорщик и уносил радиограмму - видимо на расшифровку, или куда там было положено её уносить.
Или же нам приносили бланк с таким же непонятным текстом, и мы передавали его неизвестногму абоненту в какой-то точке земного шара. Единственно возможной обратной связью с неизвестным коллегой было попросить повторить кусочек текста, если что-то не понял или не успел записать. Или запросить вести передачу медленнее, но это было, как бы это сказать, - дурным тоном.
Для всяких таких стандартных просьб и команд были свои сокращения, обычно из трёх согласных. ЩРЩ - передавайте быстрее, ЩРС - предавайте медленнее и т.п. Кстати, ДМБ - это именно наше, радиотелеграфное обозначение слова дембель, и оно получило распространение во всех остальных родах войск. Мы понимали, что являемся лишь маленькими колёсиками в огромной армейской системе, но отдавали себе отчёт в том, что в этих шифрограммах содержатся важные сведения о передислокации целых дивизий, испытаниях новейших бомбардировщиков и прочих ужасно важных вещах. И если мы перепутаем цифру или напишем не ту букву на бланке, какую-нибудь далёкую дивизию отправят на Кубу вместо Магадана, или какой-нибудь эшелон направят не к той границе, где собирается на нас напасть потенциальный враг. А что такой враг есть, что он не дремлет и что его зовут Западный Милитаризм - это мы знали наверняка.
-
Я никогда не был технарём, скорее тяготел к гуманитарным ценностям, что и привело меня позже в языковой ВУЗ. Но именно с тех пор я нахожу эстетическое удовольствие в разглядывании и прослушивании старой винтажной техники. Особенно ламповой. В том числе военной - вся эта аппаратура делалась на совесть. Ламповый звук, который мы тогда не ценили, - это совершенно особый мир, и любители тратят сейчас огромные деньги на ламповые преды и усилители, чтобы слушать через них музыку.
А вот азбука Морзе официально больше нигде не применяется. Надобность в ней отпала, так как появились всякие декодеры и энкодеры и прочие цифровые и программные инструменты для передачи на расстояние и шифровки/дешифровки сообщений. Но есть ещё любители - РАДИОлюбители, которые передают друг другу сообщения на этом языке.
С праздником, дорогие товарищи!

Продолжение следует...

Коучинг и журнализм

Недавно я был приглашён на радио РСН - гостем ночного эфира Антона Королёва. На этот раз в качестве человека, устраивающего концерты в Лекториуме. Всё было мило и спонтанно, и полтора часа беседы пролетели совсем незаметно. Прямой эфир - это отдельный кайф, но кроме того, я на новом уровне и с другой позиции осознал некоторые вещи, которые просто не мог раньше сформулировать. 17 лет я задавал другим людям вопросы, будучи журналистом. Почти 3 года я задаю людям вопросы в качестве коуча. Где общее и в чём принципиальная разница? Хороший коуч и хороший журналист похожи в одном: они проявляют искренний интерес к собеседнику (клиенту) и стараются его "раскрыть". Они пытаются получить ответы не только на те вопросы, которые лежат на поверхности, но и по возможности выйти на глубину. Хорошее интервью иногда очень похоже на коуч-сессию. Внешне - и тот и другой "копают" и пробуют зайти с разных сторон, чтобы ответы собеседника отражали его отношение к разным значимым для него вещам.
Но - вот оно: журналист (опять же мы говорим о хорошем, профессиональном журналисте) делает это ДЛЯ ПУБЛИКИ - читателей, слушателей, зрителей. Именно в этом профессиональный интерес журналиста: не просто удовлетворить своё любопытство, а раскрыть человека для публики.
Коуч раскрывает клиента для НЕГО самого, для клиента то есть. Журналист - призма, коуч - ещё и зеркало. Журналист в конечном итоге с каждым интервью или эфиром делает человека более публичным. Задача коуча вместе с клиентом - провести ВНУТРЕННЮЮ работу, более того: одна из главных компетенций коуча в том, чтобы эта работа ни в коем случае публичной не стала. Если это не отдельный запрос клиента, разумеется.
As simple as that.

За тем мостом оказался ещё один. Миллионный. Он так называется в народе, неофициально. А официальное его название - Ростокинский акведук. Около этого моста прошло всё моё детство. Склон, наискось уходящий от моста к реке Яузе и бурно поросший высоченными травами, заканчивался живописным болотом. Здесь я выкурил свою первую сигарету, украденную у бабушки. (Правда тогда, в 6 лет, курение мне не понравилось, и я больше не брался за это дело до армии). Здесь мы с моими ровесниками стреляли из рогаток в лягушек и ловили тритонов. А однажды с ребятами из нашего двора украли с соседней стройки несколько вёдер карбида, аккуратно засыпали в болото по периметру и подожгли. Горящий водоём на берегу Яузы - это было величественное зрелище! Правда, к приезду пожарных пламя утихло: газ, производимый карбидом и водой, горит ярко, но не долго.
На Миллионный мост тогда можно было залезть, преодолев нехитрые решётки на башенках по краям. Перил никаких не было, а поверх труб, по которым текла вода, были просто уложены бетонные плиты с торчащими кусками арматуры. И когда мы с мальчишками доходили до середины, где зияли всегда открытые два люка, то как-то не хотелось подходить к краю: уж больно высоко по-над Яузой, и если грохнешься, - то точно насмерть.
А в девятом классе мы с другом и одноклассником Вовкой Ш. проехали по Миллионке на велосипедах. И не один за другим, а бок о бок. От одной башенки до другой. Это был безумный поступок. Стоило кому-то из нас наехать колесом на торчащую арматуру или камушек, или просто вильнуть рулём, - страшно подумать, что могло бы быть. Сколько это метров, кстати? 400? 500? Но мы доехали до конца, сопровождаемые лишь собственным сопением и восхищённо-осуждающими взглядами немногочисленных свидетелей этого происшествия. А это было действительно происшествие, слух о котором потом долго ходил по Городку! Я помню всё до мельчайших деталей: какого цвета были наши велики, и как громко стрекотали кузнечики, и как журчала Яуза под мостом, и как нахально пахли травы в то лето. И как мы потом, довольные, хлопнули друг друга по рукам, что должно было означать: "мы сделали это!".
Я не помню только одного: зачем мы, собственно, это сделали? Что побудило нас пойти на это, почему, с какой стати мы на это решились? Побахвалиться друг перед другом? Нет, не таковы мы были. Покрасоваться перед другими? - Тем более не очень-то и хотелось. Почему меня это так волнует сегодня, спустя столько лет? Потому что я понял, что совсем не знаю себя - тогдашнего. Я многое помню про свои действия и поступки, про свои рассуждения и ощущения, но я совершенно не могу сказать, что двигало мной тогда, чем я руководствовался, что было для меня ценным, что - важным. Думаю, это свойство не только моей памяти: хранить события, не беря на себя ответственность за их оценку тогда и теперь, не проводя никаких сравнений. Видимо, оценка - это функция совсем другой системы органов.
Я до сих пор иногда просыпаюсь в холодном поту, когда мне снится наш тогдашний переезд. Слава Богу, это просто ещё одно воспоминание. Я не восхищаюсь собой тогдашним, но и не осуждаю. Это просто был другой человек. Он был, и прошёл, но всё же я многое унаследовал от него.
Спасибо ему, и спасибо тому времени. Спасибо, что некоторые из нас выжили. Хотя - ох, как мало нас осталось! Спасибо, что этот мост ещё есть, и что теперь можно спокойно пройти по нему - туда и обратно. Опираясь в случае чего о перила.

Теперь навсегда

Есть такие события в жизни каждого человека, которые делят эту жизнь на «до» и «после». Это может быть встреча (или наоборот расставание) со значимым, жизненно важным человеком, отбытие тюремного наказания, долгая командировка, вообще пребывание в непривычной среде. Это может быть яркое событие, так или иначе связанное с выживанием. Очень давно, во время службы в рядах Советской Армии, я оказался в госпитале, где мне сделали довольно сложную хирургическую операцию. В послеоперационной палате лежали такие же солдаты, как и я, призванные в армию из разных уголков нашей тогда ещё необъятной Родины, каждый со своей историей. Не помню подробностей, но кто-то из ребят попросил соседа по койке о какой-то мелкой услуге, на что последовал ответ: «я после операции». Я не удержался от спонтанного замечания: «теперь мы все навсегда после операции». Тогда эта фраза произвела на меня самого сильное впечатление: я сначала произнес её, и лишь потом до меня дошёл весь её пафос. К чему это я?
С некоторых пор вся моя жизнь делится на «до коучинга» и сейчас.